Самолёт падал носом вниз.
И каждый, кто находился в салоне, уже успел понять то, чего никто не произносил вслух: если ничего не изменится, через несколько минут 284 человека исчезнут вместе с огромным металлическим лайнером.
Анна Воронцова держала штурвальную колонку обеими руками.
— Не тяните так резко! — закричал капитан Беляев. — Вы сорвёте самолёт!
— Если я ничего не сделаю, мы разобьёмся через две минуты.
— Вы не знаете эту машину!
Анна впервые посмотрела на него.
— Зато я знаю, что она сейчас делает.
Стрелка вертикальной скорости дрожала у нижнего предела. Высота исчезала с такой скоростью, что цифры на приборе менялись почти на глазах.
В кабине пахло горелым пластиком и гидравлической жидкостью.
— Правый двигатель потерян, — пробормотал второй пилот Морозов, сверяясь с показаниями. — Гидросистема почти пустая. Управление практически отсутствует.
— Практически? — переспросила Анна.
— Осталось резервное управление. Но оно не рассчитано на такие нагрузки.
— Значит, будем использовать то, что осталось.
Капитан резко повернулся к ней.
— Кто вас вообще пустил в кабину?
— Никто.
— Тогда вы сейчас совершаете преступление.
— Возможно.
Анна снова посмотрела вперёд.
— Но сначала я попробую посадить ваш самолёт.
Эти слова прозвучали настолько спокойно, что Беляев на мгновение потерял дар речи.
В салоне тем временем начиналась новая волна паники.
Лайнер резко дёрнуло. Несколько пассажиров, не успевших пристегнуться, ударились о спинки кресел. В проходе закричала женщина. Где-то заплакал ребёнок.
Старший бортпроводник схватился за поручень и посмотрел на закрытую дверь кабины.
— Кто там? — спросила одна из стюардесс.
Он не ответил.
Потому что сам не знал.
А в кабине Анна медленно изменила положение самолёта.
Не рывком.
Не грубой силой.
Она словно ждала момента, когда машина сама позволит ей повернуть.
Капитан смотрел на её руки.
Сначала он хотел вмешаться.
Потом заметил движение.
Едва заметное.
Анна не пыталась заставить лайнер подчиниться. Она использовала остатки аэродинамического управления, тягу уцелевшего двигателя и сам вес самолёта.
— Это невозможно, — прошептал Морозов.
— Нет, — ответила Анна. — Невозможным было бы продолжать падать.
Нос лайнера начал подниматься.
Сначала всего на несколько градусов.
Потом ещё.
Земля перестала приближаться так стремительно.
В кабине раздался короткий сигнал.
Высота: 1800 метров.
Капитан Беляев посмотрел на Анну.
— Вы только что вывели самолёт из пикирования.
— Пока нет.
— Что?
Девушка указала на приборы.
— Мы ещё не спасены.
В этот момент в наушниках раздался голос диспетчера:
— Рейс 847, подтвердите ситуацию! Вы потеряли связь на две минуты. Что происходит?
Капитан потянулся к микрофону.
Но Анна остановила его.
— Не отвечайте.
— Почему?
Она посмотрела на экран, где мигал неизвестный аварийный код.
— Потому что кто-то уже знает, что мы живы.
И тогда на борту рейса 847 впервые поняли: катастрофа могла быть не случайностью.
— Не отвечайте? — капитан Беляев медленно повернул голову. — Вы понимаете, что диспетчер пытается установить связь с самолётом?
— Понимаю.
— Тогда почему вы молчите?
Анна продолжала следить за приборами.
— Потому что этот сигнал пришёл не от диспетчера.
В кабине стало тихо.
Морозов нахмурился.
— Как это возможно? Мы слышим переговоры на аварийной частоте.
— Вы слышите голос. Это не значит, что он принадлежит тому, за кого себя выдаёт говорящий.
Капитан резко выхватил микрофон.
— Рейс 847, ответьте немедленно!
В наушниках снова раздался голос:
— Рейс 847, вас слышно. Немедленно сообщите количество пострадавших и состояние экипажа.
Беляев замер.
Голос звучал спокойно. Слишком спокойно.
— Это диспетчер? — спросил Морозов.
Анна посмотрела на панель связи.
— Нет.
— Вы не можете знать этого.
— Могу.
Она протянула руку.
— Дайте мне микрофон.
Капитан не двинулся.
— Вы уже захватили управление самолётом. Теперь хотите ещё и радиосвязь?
— Если вы будете спорить, мы погибнем.
— А если я отдам вам всё, мы можем погибнуть из-за вас.
Анна впервые повысила голос:
— Тогда решайте быстрее!
Самолёт снова качнуло.
На мгновение стрелки приборов пошли в сторону, и лайнер начал терять высоту.
Беляев стиснул зубы.
— Что вам нужно?
— Чтобы вы вспомнили, что вы капитан.
Эта фраза ударила сильнее любого приказа.
Беляев посмотрел на приборы, затем на Анну.
— Хорошо. Говорите.
Анна быстро объяснила, какие параметры необходимо контролировать, а какие показания могли быть ошибочными из-за повреждения системы. Она не пыталась заменить экипаж. Напротив, она заставляла обоих пилотов работать вместе.
И именно это напугало капитана сильнее всего.
Потому что Анна знала слишком много.
Она знала, как самолёт реагирует на потерю управления.
Знала, как использовать тягу двигателя для изменения курса.
Знала, когда нельзя делать резкое движение.
Но главное — она знала, что авария началась не с взрыва.
— Почему вы сказали, что это не обычная неисправность? — спросил Беляев.
Анна молчала несколько секунд.
— Потому что я слышала звук до взрыва.
— Что за звук?
— Металлический щелчок.
Морозов поднял глаза.
— Вы слышали его в пассажирском салоне?
— Да.
— И что это значит?
Анна посмотрела на капитана.
— Что двигатель мог загореться не из-за случайной поломки.
В этот момент радио снова ожило.
Но теперь голос был другим.
— Анна Воронцова. Немедленно покиньте кабину.
Капитан Беляев побледнел.
— Они знают ваше имя.
Анна закрыла глаза.
На одну секунду её лицо изменилось.
Перед ней снова возникла ночь, чёрное небо и горящий вертолёт в горах.
Тогда командование объявило её погибшей.
Тогда она исчезла.
— Кто это? — прошептал Морозов.
Анна открыла глаза.
— Люди, которые должны были умереть вместе со мной.
И впервые за весь полёт она посмотрела не на приборы.
Она посмотрела на капитана.
— А теперь они знают, что «Феникс» снова жив.
— Кто именно находится на этой частоте? — спросил капитан Беляев.
Анна не ответила.
За иллюминаторами простирались облака. Под ними оставалась земля — такая близкая, что теперь её можно было различить сквозь разрывы тумана.
Но опасность никуда не исчезла.
Самолёт по-прежнему был тяжело повреждён. Один двигатель не работал. Гидравлическая система практически отказала. Управление оставалось нестабильным.
И самое страшное — кто-то знал имя Анны.
— Рейс 847, немедленно передайте управление штатному экипажу, — снова раздался голос в радиоэфире.
Беляев посмотрел на неё.
— Вы слышали.
— Да.
— Кто они?
Анна медленно выдохнула.
— Люди, которые двадцать лет назад решили, что я погибла.
Морозов нахмурился.
— Двадцать лет? Вам двадцать шесть.
— Мне было шесть, когда погиб мой отец. А потом меня воспитывали люди, которые не задавали лишних вопросов.
Капитан не сводил с неё взгляда.
— Вы хотите сказать, что ваша история связана с военными?
— Я хочу сказать, что сейчас у нас есть более важная проблема.
На панели снова вспыхнул сигнал.
Система предупреждала о снижении давления.
Анна мгновенно изменилась.
— Начинаем снижение.
— Мы не можем садиться в таком состоянии! — возразил Беляев.
— Мы не можем оставаться в воздухе.
— Шасси неизвестно в каком состоянии!
— Тогда посадим без него.
Капитан посмотрел на неё так, словно впервые услышал нечто совершенно безумное.
— На брюхо?
— Если понадобится.
— На борту 284 человека!
— Именно поэтому мы не будем рисковать лишний раз.
В этот момент на аварийной частоте прозвучал новый голос:
— Анна, если ты слышишь нас, запомни: у тебя осталось семь минут.
Девушка побледнела.
Беляев заметил это.
— Что они имеют в виду?
Анна посмотрела на приборы.
— Через семь минут самолёт потеряет остатки управления.
— Откуда вы знаете?
— Потому что они знают, что установлено на борту.
В кабине наступила тишина.
Капитан медленно повернулся к Морозову.
— Проверьте все системы связи. И запросите ближайший аэродром.
— Уже запросил. Нам разрешили посадку.
— Где?
— Военный аэродром.
Анна резко подняла голову.
— Нет.
— Почему?
— Потому что именно туда они нас и направляют.
Беляев замер.
— Вы утверждаете, что диспетчер участвует в этом?
— Я утверждаю, что кто-то использует старый канал связи.
— Тогда куда нам садиться?
Анна посмотрела вниз.
Сквозь облака показалась длинная полоса заброшенного аэродрома.
— Туда.
Капитан уставился на неё.
— Там нет диспетчерской службы.
— Зато там есть полоса.
— Она слишком короткая.
— Для обычной посадки — да.
Анна взяла управление крепче.
— Но этот самолёт уже давно не обычный.
Лайнер начал снижаться.
В салоне пассажиры почувствовали, как самолёт снова накренился. Люди кричали, но среди паники вдруг раздался голос командира:
— Уважаемые пассажиры. Мы совершим вынужденную посадку. Прошу вас сохранять спокойствие и выполнять инструкции экипажа.
Впервые за весь полёт в его голосе не было отчаяния.
Потому что теперь у него появилась надежда.
Анна вывела самолёт на посадочную линию.
Впереди была полоса.
Позади — горящий двигатель, разрушенные системы и люди, которые хотели, чтобы «Феникс» снова исчез.
Колёса коснулись земли.
Удар.
Ещё один.
Самолёт заскрипел, застонал и понёсся по бетонной полосе.
Анна удерживала его до последней секунды.
Затем лайнер остановился.
Наступила тишина.
284 человека остались живы.
Капитан Беляев медленно повернулся к Анне.
— Кто вы?
Девушка сняла руки с управления.
— Я уже сказала.
— Нет. Теперь я спрашиваю не как капитан.
Анна посмотрела на дымящийся двигатель.
— Тогда слушайте внимательно.
Она достала из кармана маленький металлический жетон.
На нём было выгравировано одно слово:
PHOENIX.
— Меня не было двадцать лет, — сказала она. — И я не собиралась возвращаться.
За дверью кабины уже слышались крики спасателей.
Но прежде чем Анна успела подняться, на панели связи снова вспыхнул неизвестный сигнал.
Одно короткое сообщение.
«Операция продолжается».
Анна замерла.
Капитан увидел, как изменилось её лицо.
— Что теперь?
Она подняла глаза.
— Теперь мы выясним, кто пытался убить 284 человека.
И впервые за много лет Анна Воронцова улыбнулась.
Не потому, что всё закончилось.
А потому, что настоящая история только начиналась.
Так «Феникс» снова поднялся в небо — не как легенда и не как призрак секретной операции, а как человек, который вернулся из прошлого, чтобы раскрыть правду. Рейс 847 стал для пассажиров чудом, для экипажа — испытанием, а для Анны — началом последней миссии. Ведь иногда самое страшное падение происходит не с высоты десяти тысяч метров. Иногда человек падает в собственное прошлое — и только тогда понимает, что должен наконец вернуться за правдой.
